Светильник Божий. Календарь преступлений [Эллери Куин] (fb2) читать онлайн | КулЛиб электронная библиотека

* * *

Толян, объявившийся только за ужином, хлопнул по плечу наклонившегося над тарелкой Анчарова, показав ему украдкой большой палец, широко улыбнулся препиравшимся из-за десерта Глаше и Даше, уселся по-хозяйски за стол и, ни слова не промолвив, тут же накинулся на еду.

Саня, смекнувший, что ситуация с долбанным кавказцем видимо нормализовалась, резко повеселел, и, ни о чем не спрашивая больше — надо будет, подполковник сам скажет, — с еще большим аппетитом продолжил ужин, искоса поглядывая на потихоньку приходившую в себя, но все еще напуганную Глафиру.

— Ничего, пусть потрясется, на всю жизнь урок будет!
Теплоход неспешно утюжил гладь на редкость спокойной Онеги, туристы на его борту радовались жизни. Маша кропотливо отправляла мэйл за мэйлом в Управление ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

Чернокожая красотка BMW X-5 сиротливо дремала во дворе-колодце серого гранитного здания с решетками на окнах. На Камчатке уже занималась утренняя заря, а на Кавказе ни на минуту не прекращалась война. Впрочем, на Кавказе она уже двадцать лет и не останавливалась.

Люся прилегла на минутку-другую отдохнуть после ужина и долгого дня, принесшего с собой столько впечатлений, душевных переживаний и глупых женских надежд. Вспомнился монастырь и молитва Богородице, и то, как утонула Люся в неведомо каком измерении, приложившись к иконе, прижавшись к холодному стеклу — да-да, — прижавшись к холодному стеклу горячим лбом.

Верный знак, услышала Матушка ее отчаянный крик. А вот как все сложится — один Бог весть! «Будет, внученька, не так, как ты хочешь, а как Бог хочет», — вспомнился бабушкин шепот.
Еще было озеро, пахнущее свежестью и чистотой, — до сих пор еще хранило тело этот неповторимый запах, неуловимый и неистребимый одновременно. Был Петров.

Люся и сама не заметила, как губы ее изогнулись в счастливой улыбке при одном воспоминании о нем. Вот же, обычный мужчина, ничего особенного казалось бы нет, а душа смеётся и поёт. Один химический состав, что ли? Состав, позволяющий двум разным совершенно людям смешаться в одно целое — без осадка, без взвеси.

Сколько умных книг прочла Люся о любви, сколько изучила учебников, монографий, сколько статей проштудировала на эту вечную тему! И вот — все забыто в один солнечный августовский день. Какой тут анализ, какие тесты и проверки реакций? Губы не сжать — улыбаются сами.

Сердце выпрыгивает из груди. Грудь напоминает о себе требовательно: я для жизни! Для новой жизни.
Ах, какой свет струится сквозь занавески! Там, за окном, солнце падает в озеро. Медленно-медленно, как тополиный пух, как остывающий воздушный шар.

И дорожки золотые наверняка уже тянутся по Онеге — одна за пароходом — бурлящая и искрящаяся, как вино, — другая тянется к солнцу. Прямо за горизонт. Сбрасывай босоножки и иди по воде. Как Ассоль!
Люся почувствовала, как мягка подушка, как обволакивает детской колыбелькой, зыбкой — зыбкой! — всплыло откуда-то старое верное слово, как качает ее постель.

Она заснула всего лишь на десять минут. Теплоход и в самом деле стало немного покачивать, вот откуда всплыло это слово: зыбка! Люся отогнала от себя желание встать и записать, разобрать тут же по косточкам навеянные коротким сном ассоциации и видения, уложить свое состояние в прокрустово ложе зыбких теорий.

Она легко поднялась, походила по своему просторному полулюксу на Средней палубе, с удовольствием плеснула в лицо холодной водой, стянула через голову эластичный бюстгальтер, освободилась от трусиков и подошла к зеркалу. «Маргарита, чистая Маргарита и даже лучше!», — похвалила Люся себя, покрутившись так и эдак.

Ей даже вздохнулось с сожалением, при виде платьев в открытом шкафу, что пора одеваться. Покраснела женщина пунцово, вспомнив, что мешок с мокрым после купания бельишком остался в руках у Петрова. Но тут же сама себе улыбнулась лукаво и опытно, хотя опытной не была.

— А пусть, не съест же он мои тряпочки! — засмеялась в голос Люся и снова покраснела.
Теплоход! Скромная роскошь дорогой каюты. Много разной одежды с собой. Закат над озером. Поклонники! Такое смешное слово, ну никак не подходят к нему Петров и Анчаров!

А еще ведь есть этот огромный красавец блондин в их мужской компании!
— Мужчи-и-и-и-ны, — пропела, одеваясь, Люся, тихо издеваясь над собой. Или прислушиваясь к себе? Кто знает?! Где ты, Университетская набережная? Помоги! Пропадает Люся, тает, как Снегурочка.

Санкт-Петербург, ау! Как назывался прошедший недавно навстречу теплоход? «Святая Русь»! — вот как! Отсюда и Снегурочка. И зыбка отсюда. Русь, Русь! И отсюда сердце, которое тает. Отсюда. Чем дальше от Питера, тем быстрее тает.
Как описать закат над Онежским озером?

Петров уже несколько раз менял объективы на своей камере, пока не остановился на широкоугольнике, наконец. Все он успел поймать: горящий шар солнца в окружении пламенеющих облаков, воду, пенящуюся кроваво под низкими косыми лучами, темно-синее небо над кромкой берега далеко в стороне, розовых чаек над головой, путаницу цветных отражений пейзажа в темноте огромных окон диско-бара, послуживших ему зеркалами; яркие блики, кругами уходящие в бесконечность, ветер, играющий флагом на корме.

Не хватало только женского силуэта в кадре, силуэта девушки, утонувшей глазами в закате, — не играла картинка, не оживала без нее!
Люся появилась неожиданно, откуда-то сверху окликнула Петрова, а потом и стук каблучков по металлу трапа возвестил о ней веселым встречным маршем.

— Вот он где, оказывается! В обнимку с камерой, конечно! Что ему до случайной знакомой, тоскующей от невозможности разделить восторг этого вечера не с капитаном, так хоть с почтительным юнгой, в конце-то концов! — Люся дразнила не Андрея, а себя, себя дразнила она этим волнующим голосом, этой двусмысленной репликой из зачитанного в детстве до дыр приключенческого романа.

В тонком брючном костюме с развевающимися на ветру полами кардигана, с жемчужной ниткой на нежной груди, со светящимися тепло и матово жемчужинами в длинных серьгах, с улыбкой на жемчугу подобном, почти юном лице, с прохладным дыханием не модных уже сейчас почему-то фруктовых духов, единственных, любимых Петровым.
— Люся! Наконец-то!

Вы чудесно выглядите, и вы именно такой мне нужны! — Андрей Николаевич деловито, заодно и смущение скрыть этой деловитостью желая, чуть-чуть приобнял женщину за плечи и решительно повлек к плавному изгибу борта кормы. — Облокотитесь на поручень, вот так!

И смотрите на закат так, как будто видите его впервые. Пожалуйста! Вы не думайте, будет виден только силуэт, я не вас конкретно хочу сфотографировать. Мне образ нужен! Вот, замечательно! Минуту так постойте!
Петров отбежал в сторону, дальнозорко держа камеру на вытянутых руках, повертел туда-сюда дисплей видоискателя, и выпустил пулеметную очередь затвором фотоаппарата, надеясь на чудо, на то, что выберет из десятков кадров два-три по-настоящему ожививших и остановивших навечно это мгновение.

— Ты прекрасно, ты прекрасно! — бормотал он вслух, урча по-кошачьи от удовольствия хорошей работой, меняя ракурс и не переставая снимать Люсю, озеро, вечернюю зарю, догорающую в облаках и, конечно, женственный изгиб широкого деревянного поручня смотровой площадки на корме теплохода.

Чувственные очертания женской фигуры и плавные обводы борта перетекали друг в друга, и даже солнце, почти утонувшее в озере, было овальным.
— Ну, будет вам, Андрей Николаевич! — с видимым удовольствием тщательно выговорила имя отчество Петрова Люся и повернулась к нему лицом.

— «Я не вас хочу, мне только силуэт нужен, образ», — передразнила она. — Как вам не стыдно, право!
— Да что вы, Люся, я именно вас хотел, то есть, о вас мечтал, то есть, именно такой хотел сделать снимок. — в конец запутался Андрей, с ужасом понимая, что теперь уж и вовсе несет что-то неподобающее.

К счастью, на корму шлюпочной палубы вышли чинно две прогуливающихся пары: Анчаров с Глафирой и Муравьев с Дашей. Офицеры прогуливали молодых женщин как дочерей. Отечески придерживали под локотки, беседовали о возвышенном — ни капли развязности в тоне.

Присматривали, в общем, за молодежью и всем видом показывали, что никому девчат в обиду не дадут. Даже на симпатичных и вежливых аспирантов, появившихся было на горизонте, посмотрели так строго, что те нерешительно помялись неподалеку от красивых девушек и исчезли уговаривать доцента на пиво.

Как так оказалось, что уже через полчаса на корму были снесены целых три столика и чуть не десяток стульев, и стояли на этих столах «Баллантайн» Петрова, коньяк приднестровцев, спирт воронежцев, «мартини» студенток и даже бутылка «Вдовы Клико» от Люси, купленная в Париже после очередного ученого симпозиума — непонятно.

Тут и фрукты были, и рыбка свежая копченая с Лодейного поля, и бутерброды нарезали женщины очень споро. Кофе в большом ресторанном термосе и тот присутствовал — это уж Анчаров расстарался, всегда умевший поддерживать отношения с «кухней». Из репродукторов теплохода лилась тихонько старая песня:

Закат догорал, оставив после себя лишь угольки, посыпанные пеплом потемневших облачков.
Быстро перезнакомились, кто не знаком еще был, тут же и выпили за знакомство. И потекла неторопливая общая беседа, перемежаемая шутками, воспоминаниями и сказочными историями.

Как водится — люди-то собрались русские, — очень скоро был задан вечный вопрос: что главное в жизни и зачем живет человек?
Кто первым задал его, и не угадать даже. Но какая еще мысль вертится в голове, когда закат над озером догорает, когда августовский вечер теплым ветром расчищает розовые облака, чтобы показать людям звезды?

Наверное, у всех одно на уме: вот так бы всю жизнь плыть и плыть в хорошей компании. Любоваться миром Божьим, любить друг друга, и чтобы вино не кончалось, и был бы хлеб на столе и главное, чтобы не было войны.
— Чистая совесть! — пылко воскликнула Глафира и тут же потупилась, попыталась спрятаться в тень, даже подвинулась вместе со своим креслицем подальше от света дежурного фонаря, только твердая рука Анчарова удержала ее от внезапного бегства.

— Да у кого она чистая, подруга? — скептически вопросила Даша, с бокалом шампанского в руке тихонько бродившая вокруг сдвинутых столиков, разминая затекшие от сидения длинные гладкие ноги.
— Если рассматривать совесть как смысл жизни человеческой, так ведь ее, в конце концов, и очистить можно. — как задачку учебную начал привычно решать один из аспирантов.

— Это как? Не согрешишь — не покаешься? Так что ли? — тут же бросился в бой его товарищ.
Доцент сделал изумленное лицо и повнимательнее всмотрелся в свою молодую гвардию. Офицеры сосредоточенно пили коньяк и отмалчивались. Петров не видел и не слышал никого, кроме Люси, а она, наоборот, с удовольствием ловила каждое слово ставшей, наконец, общей, беседы.

— Ну, безгрешных нет людей на свете, наверное. Но грешить специально, чтобы было в чем каяться — это ведь глупо! — с кукольного личика Даши давно уже соскочила холодная маска, щеки раскраснелись, она начала таять на глазах, превращаясь из столичной Барби в обычную молодую женщину, особенно, когда ловила на себе рассеянный взгляд Муравьева.

— А от чего грешат люди? — тихонечко спросила Люся. Без подначки спросила и ехидства. Так спросила, что всем стало ясно — ей действительно интересно, что ответит молодежь.
— Господи помилуй! — неожиданно громко вырвалось у доцента, — да что ж в таких категориях размышлять?

Я физик, технарь, атеист! Что такое грех? Преступление против морали? Что такое мораль? В каждом обществе своя мораль, в каждом монастыре свой устав, да даже в каждом времени нормы морали свои, часто революционно отличающиеся от недавно еще принятых за аксиому.

— А вы что же, Вячеслав Юрьевич, в самом деле не чувствуете, что грешно, а что нет?
— Людмила Николаевна, я из литературы классической про грех знаю, но не из практики церковной, уж простите. Есть общепринятые нормы поведения в обществе, есть поступки, за которые стыдно и есть поступки, которыми можно гордиться.

Но лишь нравственный закон внутри нас является определяющим в каждом конкретном случае!
— А кто формулирует для вас нравственные правила? Вы сами, получается?
— А кто же еще?
— А откуда же вы вообще о нравственности узнали?
— Ну, социальное воспитание, родители, школа, личный опыт — за что выпорют или осудят и здороваться перестанут, а за что похвалят, уважать будут, премию дадут, в конце концов!

Читайте также:  Расчет IRR в Excel с помощью функций и графика

— Откатом поделятся. — хмыкнул аспирант Илья. Дима, товарищ его, тут же пояснил:
— Дело в том, что наш научный руководитель, он же и начальник наш по институтским шабашкам — рассчитать там проект, то сё хоздоговорное, жить-то надо как-то и теплофизикам, так вот, уважаемый наш Вячеслав Юрьевич ни откатов, ни взяток как раз не берет и не дает!

От чего наши растущие молодые потребности как раз страдают!
— А что? Разве не так? Вчера одна мораль, сегодня другая! Вот вы о грехе начали, как будто верующие все тут, в самом деле, а ведь вы же, старшие товарищи, еще недавно комсомольцами были или коммунистами! Ведь были же?

— Глаша вместе со своим стулом смешно проскакала опять в круг света и теперь горящими огромными глазами строго впилась в безмятежно покуривающих офицеров и весело улыбающегося Петрова.
Анчаров не отвел своих вечно прищуренных глаз, с достоинством кивнул, подтверждая, да, было дело.

Муравьев только руками развел, правда, совсем не обескураженно. А Андрей Николаевич оторвал восторженные глаза от Люси и откашлялся, прежде, чем снова обрел голос:
— Славные вы наши! Это я не в смысле уси-пуси, какие милые карапузики подросли. Вы люди взрослые вполне, и девушки наши, и молодые люди.

И размышляете здраво. Я и сам об этом не раз думал. Традиция прервана во многом. Не порвана совсем, слава Богу! Но прервана была, надорвана, если хотите. И к Богу, а значит, к христианской морали, к заповедям современного человека все чаще за ухо, да пинком под зад жизнь приводит.

А что есть жизнь? Жизнь есть любовь, уж с этим-то вы спорить, надеюсь, не будете. А любовь — это Бог! И Бог есть любовь.
Вот уважаемый наш Вячеслав Юрьевич о морали говорит, о нравственном законе по Канту, так ведь мораль-то не на пустом месте выросла.

Как и родители наши. И школа советская и даже российский государственный технический университет в славном городе Воронеже, — Петров, собираясь с мыслями, поглядел на Люсю с отчаянием почти, она же улыбнулась одобряюще, и голос Андрея Николаевича снова обрел уверенность:

— Непривычно обсуждать все это вслух! Нет привычки у нас говорить вслух, с друзьями даже, о самом главном! О чем угодно можем говорить: о работе, о пьянке, о женщинах, уж простите. Но только не о самом главном! О спасении души. А без чистой совести как спасешься?

Права Глаша, мечтая о чистой совести, кто из нас не грешен, и кто очиститься не мечтает?
Илья говорит: нельзя грешить, чтобы покаяться! Так ведь, не знали мы, что грешим! И что же теперь, нет нам прощения? Так тогда один путь, еще как Достоевский писал:

если Бога нет, так все позволено. Гордость наша — вот причина бед России. Не можем себе признаться, что виноваты были, что согрешили! В чем угодно каемся и перед кем угодно! Перед мировым, растудыть его туды сообществом, перед младшими братьями нашими по Советскому Союзу, перед врагами явными и откровенными каяться не боимся в грехах

мнимых!

А вот перед собой, что сподличали, что соблазнились, что надеялись на успех свой личный за счет других — в этом признаться боимся. Признавать свои ошибки — подвиг интеллектуальный, не так ли, господа ученые? — боимся. И сами мы, и власть в государстве нашем.

И не первый раз уже, действительно! И вся история человеческая такова! Так может, в этом и есть смысл покаяния, что иначе никак нельзя исправить жизнь нашу? Ни личную, ни общественную, ни государственную.
Но о совести Глашенька не зря сразу нам напомнила!

Потому что по совести надо и каяться, а не в том, в чем враг рода человеческого нам велел каяться! За что каялись? За то, что у русского народа доблестью было и подвигом — и трудовым, и нравственным! С чужого голоса пели и били себя в грудь — вот ведь как!

— Простите, что мир от фашистов защитили! Простите, что десятки малых народов сохранили за свой счет! Извините, что гомосексуалистов от общества изолировали! Виноваты, что доллар вместо иконы не чтили! — поддержал вдруг осекшегося Петрова Муравьев.

— Конечно, единожды солгавши, кто ж тебе поверит?! Не первый раз ведь, прав доцент, курс меняем! Но не побояться признать это — вот в чем подвиг! В 17-м году поддались одному соблазну, в 91-м — другому! Так что ж упорствовать, что оба раза правы были?!

— Так и с личной жизнью, не только государственной! — просто сказал Анчаров, тихо сказал, но все услышали. — Знал бы где упасть, соломки подстелил бы. А соломка эта одна, права девочка, соломка эта — жить по совести. Не сразу получается, тут молодежь права опять же.

Да только от этого жить бояться начинать не следует. Надо, как Андрей говорит, ошибки свои видеть, не бояться их осознать. Истина немудреная. Сначала в школе этому учат каждый день, потом в армии! Да все, все знают, как правильно жить человек должен!

И никто нового ничего помимо евангельских заповедей не придумал, даже коммунистическая партия. Запутывают простой вопрос, называют его сложным настолько, чтобы не обсуждал никто и не задумывался, зачем живет?! Потому как, если хоть раз задумается об этом человек, то дальше его уже с пути свернуть трудно.

А там и Бог поможет, к себе приведет.
— Ничего не понимаю! — рассерженно поставила пустой фужер на стол Дарья. — Так в чем смысл жизни, взрослые умные люди, остепененные даже некоторые, в чем смысл?!
— «Смотреть на закат, ковырять в носу», — так философ один русский сказал, — мечтательно промурлыкала Люся.

— Вот так бы сидела в кресле и смотрела в небо, на те самые, по тому же Канту, звезды в нем. Да и не читал никто из нас толком даже «Критику чистого разума». И другие имена знаем лишь понаслышке. Да и что нам, Евангелия почти не читавшим, философские доктрины?

Исправить свои ошибки, как Андрей Петрович говорит, не так-то просто. Для этого сначала понять надо, в чем предназначение твое, в чем талант твой, Богом данный, который нельзя закапывать в землю. Если ты воин — будь воином, если торговец — торгуй, если землепашец — хлеб выращивай, если монах — молись!

Но как понять, кто ты? Не поймешь, ошибки как исправлять?
— Так просто все, как будто, — аж притопнула ножкой Даша, — нам с вами, Людмила Николаевна, рожать и Глашке тоже. Мужчинам — нас защищать и кормить. Не врать, не воровать, не убивать, не подличать, не развратничать, а просто рожать и кормить, защищать и трудиться!

Так почему же до сих пор не кончились войны, а зависть, и бедность, и голод, и пороки только распространяются все больше по земле?
— Университет закончим скоро. Журналисты, кажется, по образованию, нам, кажется, писать о том, как правильно жить, что хорошо и что такое плохо.

Но обо всем этом первый раз в жизни сегодня говорю! Преподаватели на лекциях об этом молчат. Слов много, целые реки, особенно на философии, а о главном ни одного внятного слова. Только и слышишь — нравственные нормы эластичны, права человека универсальны.

— Глафира по-детски пухлую губку оттопырила и загоревала.
— Все воруют вокруг! У всех одни деньги на уме! Полстраны взятки берет, а вторая половина их дает! От армии отмазаться — почетно! Девчонку, простите, на постель развести и не жениться — дело чести!

Телевизор включишь — ложь. В Интернет войдешь — ложь. Газету откроешь — ложь! И не только у нас — во всем мире так! Какая нравственность, господа? Какая там мораль? Какая вера в Бога, если близким людям верить нельзя?!
— Ты же сам, Дима, говорил, что Вячеслав Юрьевич откатов не дает, и потому вы без грантов остаетесь московских!

Так значит, не все воруют и лгут? — строго сказал Муравьев.
— Не все. Но почти все, — вздохнул аспирант и пошел по кругу, разливая всем желающим остатки напитков.
— Водки у нас сегодня маловато, чтобы все эти вопросы решить, — философски подытожил дискуссию Анчаров.

— Говорить надо о том, что болит, тогда и ответы найдутся, — убежденно сказала Люся и сладко зевнула, прикрывшись узкой ладонью. — Люблю я вас всех, рада, что вы есть, вот и жизнь не покажется зряшной. Ну что же, девочки? Давайте убирать со стола.

— Встать! Заправить скамейки, выходи строиться! — зычно скомандовал Толя Муравьев сам себе и начал разносить по местам столы и стулья.
Мужчины за пять минут справились с нехитрым делом восстановления порядка на корме шлюпочной палубы и пошли разводить дам по каютам.

Петров заснул мгновенно, знал, что во сне увидит Люсю.
Люся, блаженно улыбаясь, приняла душ, прилегла на минутку голая, прикрывшись полотенцем, поперек широкой, двуспальной кровати, — так утром и проснулась. Глаша и Даша, смыв косметику, залегли было на один диванчик, обнявшись, — пошептаться о мужчинах.

Тут же провалившись в сон, они всю ночь брыкались, не в силах разойтись по своим постелям. Доцент с аспирантами рухнули замертво поверх одеял и захрапели тут же. Анчаров с Муравьевым почистили зубы, расстелили постель, аккуратно повесили в шкаф одежду, обсудили еще раз сегодняшний разговор Толи с полковником ФСБ Кириллом и скомандовали друг другу: «Рота, отбой!».

Кирилл Владимирович, весь вечер просидевший на корме средней палубы, прямо под гуляющей над ним веселой компанией, тихонько вернулся в свою каюту, поправил на Маше раскрывшееся одеяло, включил неяркое бра над креслом и уселся перечитывать «Идиота» Федора Достоевского — бессонница стала у полковника делом привычным.

Лейтенант Зайцев, проклиная маловатую ему матросскую форму, еще раз обошел для порядка весь теплоход и теперь сладко почмокивал во сне губами. Вера плакала в подушку в маленькой одноместной каюте — ровно год назад на Северном Кавказе погиб в командировке ее муж, капитан спецназа ФСБ.

Сорокалетние подружки блондинки визгливо хохотали, напившись водки в компании поселкового Майкла Джексона, даже в каюте не снимавшего свою кепку с бритой головы и ссорились потихоньку между собой, кому с ним спать.
Русские танки, рокоча дизелями, подавляя огнем слабеющее сопротивление противника, начали продвижение в сторону грузинской столицы.

Глава восьмая

Катерина, страдавшая с детства бессонницей, коротала ночь с ноутбуком. Залегла в кроватку, проглядела почту, блог свой в Живом Журнале, открыла «читалку», порылась в тысячах книг, собранных впрок в электронных библиотеках Сети; пробовала читать, поднималась нехотя с постели, выходила курить на кухню или на веранду, долго смотрела в быстро сменяющуюся ранним утром белую ночь, слушала птиц.

Так хочется поплакать, а некому. Муж давно храпит, набегавшись за день. Разбуди, тут же кинется утешать, расстроится, но виду не подаст, наоборот, шуткой собьет плаксивую грусть, — потом и не заплачешь, а так хочется!
Как и у Люси, у Катерины не было настоящих подруг.

Женщины в целом казались, и были на самом деле скучны и недалеки. Даже подружки юности из Литинститута, и те, в меру таланта, могли быть приятельницами, но не более, не более, увы. Аспирантура, диссер, к чему все это, когда в самый проклятый — 91-й — год пришлось после девяти лет жизни в Москве возвращаться «домой» — в Ригу.

Зачем училась столько, зачем прочитано столько книг? Выживать среди сумасшедших нациков, которые при слове «русский» в лучшем случае брезгливо морщились. Было время, они же заискивали перед русскими, будет время, будут целовать ноги, а пока, пока куражатся вволю, поощряемые до сих пор Кремлем.

Встретился Иванов, знакомец еще по первому курсу университета, из которого сбежала в Москву, в Литинститут восемнадцатилетняя Катя. Как раз тогда встретился, когда казалось, после трагической гибели первого мужа, что жизнь личная уже прожита. Вспыхнула снова Катерина, забрезжил свет во вдовьем оконце.

Читайте также:  Шпаргалка по "Инвестициям"

Десять лет уже прожили, и наполнилась снова жизнь — пониманием, счастьем, совместным движением к цели. И вот, Петербург, потом Вырица. Счастье жить на Родине и тоска, опять тоска, снедающая сердце и мозг.
«Сорок пять — баба ягодка опять» — говорит дурацкое присловье.

А Катя и выглядела молодо, и хороша была собою, но болела долго и тяжело, о чем мало кто и знал, кроме мужа. От физических страданий накатывала тяжелая депрессия. Иванов вечно был занят — то обустройством дома, то работой, то бесконечным писанием статей и книг.

Сначала он все старался расшевелить, привлечь к своим делам Катерину, и это ему удавалось, занята была чем-то жизнь, кроме боли и домашнего хозяйства. А потом и Валерий Алексеевич заболел и тоже чуть не умер. Теперь вот всё наладилось, вроде бы, и гости в кои веки опять собрались в нашем доме, да только гости все — друзья Иванова.

А жены их — жены друзей Иванова. И что?
Люся. Люся была похожа чем-то на Катю, только на десять лет моложе и полная сил. И что-то вроде симпатии вспыхнуло было тогда, в машине, когда ехали по лесу на веселую прогулку и слушали веселую песню эстонской певички, что «позади, всё позади».

…К концу вечера, когда разговор стал непринужденным, Иванов начал проявлять признаки нетерпения. Ему не сиделось, не беседовалось спокойно — он вскакивал, выходил покурить, отворачивался и долго глядел в окно, сидя спиной к гостям — словом, томился. Катя прекрасно знала мужа и понимала, что ему нужна «мужская беседа наедине», разговор о деле, о важном, не предназначенном для ушей профанов и уж, конечно, для женских ушей. И правда: через пять минут после очередного перекура Иванов бодро сказал:— Ну, вы, девушки, посекретничайте тут, а я, с вашего позволения, похищу Андрея на пару минут. Не скучайте!И повлек, повлек Петрова от догоравшего заката, от еще шумевшего самовара, от теплого плеча жены, от аромата березовых углей и белого шиповника, доносившегося из сада, повлек в кабинет, к компьютеру, к деловому разговору, то есть разговору о политике, о своей роли в этой политике, о планах и надеждах, не сомневаясь, что Петров просто мечтает о приватном приеме у гуру.Иванов не заметил, как встрепенулась, поднялась было вслед за ними Люся, непривыкшая к тому, чтобы муж покорно уходил, оставляя ее наедине с хозяйкой дома, с которой они познакомились только сегодня и не сказали друг другу и трех слов за весь день. А Катя сидела невозмутимо, стараясь ничем не выдать привычной обиды: в самом деле, наедине муж называет ее соратницей и единомышленницей, а как дойдет до встреч с людьми, пусть и впервые появившимися в доме — ее автоматически переводят в разряд клуш, способных вести лишь «девичьи» разговоры. «Чирикать» — ну да, это в первом-то часу ночи чирикать, о губной помаде и спа, наверное. И Люсю ей было жаль — видно было, что та не готова к тому, чтобы ее от Андрея отделяли, отрывали вот так бесцеремонно и переживает из-за этого.«Ничего, — думала Катя, — скоро все это кончится, они, наконец, улягутся, и я вернусь к своему миру — мыслям, книгам, чувствам. Пусть мое здесь никому не интересно, пусть здесь я что-то вроде говорящей мебели, но надо выдержать тон, надо делать вид, что я радушная хозяйка дома, которую хлебом не корми — дай посидеть ночью с незнакомыми людьми и потрындеть о всякой чепухе… Или уложить спать эту Люсю?»Люся, однако, отказалась ложиться — хотела дождаться Андрея. Пришлось заводить беседу «о девичьем». О сыне Люси, о том, как он ест, спит, развивается. О том, как тяжело было Люсе, когда Андрей пропал. О том, как стало хорошо, когда он вернулся, и теперь-то уж точно они всегда будут вместе, поскольку Бог больше не попустит, чтобы Люся вдовела, а Толюшка рос сиротой. Ведь так не бывает, правда, чтобы бомба дважды попадала в одну воронку?— Господь один раз попустил, — горячо убеждала себя, Катю, и, наверное, Бога, Люся, — попустил такое страшное, что я едва пережила, но больше я не переживу. Я каждый день молюсь, чтобы сын и муж были здоровы, чтобы все было хорошо. Я понимаю, что все это, все испытания — за грехи, я много грешила в жизни…— Позвольте, — вдруг перебила ее Катя. — Что значит «попустил»? Позволил кому-то убивать вашего мужа, сиротить младенца? Кому попустил и, главное, зачем?— Но, вы же верующий человек, вы знаете, что такое «попустил». Можно сказать — да, разрешил. Для моей же пользы. Чтобы я исправилась и больше не грешила, не подставляла под удар своих близких. Я стараюсь, Господь видит, как я стараюсь очиститься от грехов и быть добрее…— Подождите, подождите, Людмила. Надо по порядку. Вот грехи ваши: по вашим словам, их так много, что, чтобы вы больше не грешили, Богу понадобилось дать распоряжение убить вашего любимого человека. Он ведь чудом спасся, да? Вот скажите мне — что же вы такого натворили, великая грешница, что пришлось подвергнуть вас и Андрея и даже невинное дитя таким испытаниям? Не думаю, что вы когда-нибудь сознательно причиняли людям зло — убивали, воровали, мучили кого-то, клеветали, сироту обобрали, например. А даже если вы все это творили, то за вашу вину пострадали-то невинные, муж и ребенок.Ну, муж ладно — мужики все грешат по седьмой заповеди, хотя за ее нарушение и несовершенное земное правосудие не приговаривает к таким страшным наказаниям, что уж говорить о ВЫСШЕМ правосудии, — но ребенок-то чем виноват? Останься он сиротой, а вы матерью-одиночкой, то очень тяжело пришлось бы вам обоим, я-то знаю, меня мама растила одна, без отца. То есть — страдал бы ребеночек, и вы полагаете, что вы, родная его мама, тому виной? Тогда скажите — как вообще, будучи столь лютой и страшной грешницей, вы решились выйти замуж и родить детей? Вы же знали, что «Господь попускает» наказания за грехи… Грешницам надо бежать в отдаленный монастырь, замаливать грехи, молиться до кровавого пота, а не подвергать опасности своих близких.Катя не иронизировала, разве что самую малость. Видно было, что слова о «тяжких грехах», Люсей перепетые с чужого голоса, она уже слышала не раз и не два, и не дивилась уже тому, с какой легкостью люди объясняют свои несчастья волей Божией.— И вы же знаете, конечно, — продолжала Катя, — что все люди, согласно христианскому вероучению, суть грешники, Един Бог без греха. Стало быть, всех и нужно наказывать или вразумлять, да так, чтобы прочувствовали. Чикатило грешник, и жертвы его, дети — тоже грешники! Вот как быть с тем, что Чикатило не вразумился вовремя никакими, скажем, болезнями близких, а его жертвы и их близкие «Божиим попущением» пострадали за свои грехи, грехи родителей или, как теперь модно писать, «грехи рода»? Ни Гитлер не вразумился, ни прочие кровавые тираны, ни сонмы воров — а вас почему-то Господь решил проучить!Есть ли в этом хоть какая-то логика?— Мы не можем понять Божьего замысла о нас, людях, т. к. Он совершен, а наш разум несовершенен, так как затемнен грехами, мы-то несовершенны из-за первородного греха. Поэтому мы и не знаем, отчего вор живет и все у него в шоколаде, и дети учатся в Англии, а простые люди, врачи и учителя получают какие-то копейки, и если заболеют, им недоступно нормальное лечение… Да и вообще — наше ли дело вникать во все это. Надо читать святых Отцов, у них все сказано.— Да уж известно, что сказано. И когда сказано — 16 столетий назад. Тогда представления о мире были другими, и о человеке, и о социуме, и о правильном устройстве общества. Был император, была иерархия, были рабы еще, вспомните. Это не земная иерархия построена по образцу небесной, а наоборот, земные порядки проецировались на Небеса.Наверху — Господин, чья воля — закон; потом его приближенные, потом круг аристократов помельче, и так далее, до последнего раба. Но в Евангелии-то дан совершенно другой идеал. В Евангелии — все люди не подданные Небесного Царя, а дети Его! Апостолы были не слугами, не рабами Христа, а его друзьями, учениками, единомышленниками. Среди них были грешники — мытари и блудницы, а другие были самыми простыми, обычными людьми, рыбаками. Так отчего же апостолы были в состоянии понять волю Божию и следовать ей, а мы, через 2000 лет, вдруг оказались настолько омрачены грехом, что не можем понять этой воли? Да еще и надо учесть, сколько за эти 2000 лет было написано богословских сочинений, разъясняющих учение Христа и отношение человека к Богу; столько написано, что мы всё-всё должны понимать — и что в мире происходит, и зачем. А у нас почему-то считается похвальным не думать на богословские темы, поскольку все до нас уже решено и возведено в догматы Церкви, нам-де и мудрствовать незачем. Но человек ведь создан разумным, правда? Так зачем же Господь его таким создал, коли мыслить можно не всем, а только избранным…— А вы мыслите, Катерина? — не без ехидства спросила Люся. — Я вот не дерзаю размышлять обо всем этом. Апостолы были святыми, избранными. Святые отцы постигали тайны Божии, так как жили праведно. А я не святая, а обычная женщина…— Простая, обычная женщина с ученой степенью доктора наук, точнее, науки, изучающей человеческую душу, — докончила за нее, перебив, Катя. — Кому же, как не вам, не мне, не многим нашим современникам пытаться разобраться хоть в том, зачем мы живем и как надо жить! Вот есть и наши современные богословы, пусть с большим перерывом после Розанова появившиеся, не Кураев и не Осипов, конечно, другие люди… Отец Игорь Бекшаев, например… Книга у него прекрасная, «Во едину от суббот», она пока только в Интернете выложена, но ее уже готовят к печати.Я — да, я пытаюсь разобраться с их помощью, конечно, своим умом я бы до всего не дошла, да и просто не задумывалась бы над этими вопросами. Ходила бы к Причастию раз в год, не задумываясь о том, «а еже в Чаше». Как ни смешно и юношески высокопарно это не прозвучало бы, но я живу затем, чтобы понять, что есть жизнь и зачем я живу.— А мне кажется, и Церковь тому учит, что надо прежде всего стремиться к спасению души! — Люся горячилась: просто так критиковать традицию, освященную веками, оттого казавшуюся незыблемой, ей было страшно. Эта тетка, сидевшая напротив, скрытая сумерками, сама мнилась порождением сумерек белой ночи, казалась фантомом, который невозможен при свете утра.

Глава седьмая

Согретые солнцем, освеженные купанием, снова голодные, как пионеры после похода, веселой и дружной компанией возвращались домой к Ивановым — обедать. Заскочили по пути в пару магазинов, прикупили еще еды про запас, народу-то много, заехали к Плещеевым ненадолго — Машенька настояла.

Выпили чаю да кофе с пирожками, — когда успела Маша напечь, ведь все время почти с нами была? — удивлялись гости. Да еще из холодильника Плещеевых кастрюлек несколько с готовой едой прихватили и, наконец, заскрежетали железные ворота, забегала озабоченно Марта, встречая гостей и хозяев, пересчитывая — все ли вернулись, не оставили, не потеряли ли кого на прогулке?

Мамочки кинулись первым делом детей кормить, да спать укладывать. С удовольствием, то помогая, а то и мешая, ринулась им на помощь Машенька. Иванов с Анчаровым суетились около мангала, спорили: жечь ли дрова, или обойтись готовыми углями? Есть хотелось всем после купания, потому махнули рукой на заранее припасенные, аккуратно наколотые Ивановым дровишки и высыпали в большой мангал сразу пару мешков древесного угля.

Полили щедро вонючей жидкостью для разжигания, чиркнули спичкой — фыркнуло пламя и разбежалось по углям мгновенно. Иванов схватил заранее приготовленный новый пластмассовый совок, всем людям служащий для мусора. А Валерий Алексеевич им угли раздувал — очень удобно: и легкий, и ручка есть, и не гнётся в руках, как какая-нибудь картонка.

Читайте также:  Вклады в евро в банках под высокий процент — ставки по накопительным счетам в евро для физических лиц на сегодня

Угли загорелись ровно, начали подергиваться серым пеплом по краям.
— Пусть «разжига» испарится, вместе с запахом, да угли прогорят немного. — Иванов смахнул пот со лба и уселся на скамеечку, стоящую рядом со специально оборудованным местом для мангала.

От солнца, жгучего немилосердно, несмотря на легкий горячий ветерок, площадку прикрывала густая листва молодых дубков. Рядом заросли черной аронии, высокие, выше забора, кусты цветущего шиповника, раскидистая густая ель, рябины. Недалеко от дома, а место уединенное и тихое.

Анчаров снял крышку с огромной эмалированной кастрюли, понюхал мясо, и сухие губы его разошлись в широкой улыбке. Саша позвенел лежащей на столике вместе с кастрюлей горкой шампуров, вытянул первый попавшийся, и с предвкушающим удовольствие вздохом взялся нанизывать мясо и лук.

А Валерий Алексеевич закурил, поглядывая искоса на угли, и помахал призывно рукою показавшемуся на веранде Петрову.
Петров, успевший переодеться, как всегда аккуратный, выглаженный, даже на даче, гладко выбритый, причесанный, пахнущий хорошим одеколоном, в светлых тонких брюках и белой рубашке с короткими рукавами, сошел с крыльца веранды прямо немцем каким, а не русаком природным.

Иванов с голым пузом и в длинных джинсовых шортах, красный и от жары, и от загара, опять утер со лба пот ладонью и подмигнул невозмутимо нанизывающему на шампур мясо Анчарову. Тот увидел подошедшего Петрова, скорчил подозрительно-удивленное лицо и начал себя оглядывать с прекрасно разыгранным ужасом английского джентльмена, явившегося на прием к королеве в одних кальсонах.

И действительно, широкие черные шорты ниже колена, болтающиеся на худых, кривоватых ногах, да летний десантный тельник весь в дырках от старости прекрасно гармонировали с шампурами, мясом и смуглой злодейской физиономией Саши, но никак не создавали ансамбля элегантному Петрову.

Петров не смутился, привычным движением поддернул чуть вверх острые стрелки брючин, и все увидели, что «джентльмен» разгуливает по травке босиком, да еще и пятки черные от того, что наступил на грядку — единственную во всем саду, специально к долгожданному приезду детишек вскопанную Ивановым и засаженную Катей клубникой.

Анчаров коротко хохотнул, вытер об траву руки, мокрые от шашлычного маринада и жестом фокусника вытащил откуда-то из воздуха сигару.
— Вот! Курю и не кашляю! И вам того же желаю!
Сгрудились вокруг мангала, расставили шампуры, назначили Сашу ответственным за поворачивание и поливание шашлыка остатками маринада, чтоб не подгорел.

Курили, кто что, каждый свое. Петров — «Кэмел», Иванов — «Голуаз», а Анчаров толстый обрубок «Монте-Кристо». Посматривали на Иванова, давай, начинай обещанную на речке политинформацию. Тот крякнул, потер рукою раскрасневшееся лицо, погладил короткую рыжую бородку и поднял вверх указательный палец.

— Итак, товарищи офицеры! Я от дел отошел. Или, если быть точным, то от дел меня отошли. Потом болел немного, потом в себя приходил. Телевизор смотреть не могу, блевать хочется. Интернет через ситечко просеивать, искать там правду, анализировать и обобщать — все бессмысленно.

Ибо, как совершенно справедливо сказал когда-то митрополит Иоанн Санкт-Петербургский и Ладожский: нельзя понять и объяснить ход истории государства Российского, не пытаясь постичь мистическое, Богом попущенное и промышленное в судьбе России. Государство наше суть есть церковная ограда для веры Православной.

Примерно так как-то писал митрополит.
Армия, милиция, госбезопасность, медицина, экономика, культура, просвещение, политика — все это лишь решеткой кованой должно служить, ограждая и поддерживая Церковь. Ну, прямо скажем, от себя давно уже говорю, не ограда сейчас вере и народу государство наше, а гнилой плетень.

Было это уже в истории нашей? Было и не раз. Уцелела Россия, воскресла вера? Слава Богу, пока что так. Нестроений полно в мире житейском? И это верно. Изматерился я весь, Господи прости, следя за новостями, да познакомившись в очередной раз с людьми, которые попущены быть у нас властями предержащими.

Отчаялся, разуверился, успокоился, махнул рукой. Было гораздо хуже. Скорых перемен ждал, как и вы, в особенности, после грузинской войны. Все мы получили в ответ мировой кризис, а в России так и вовсе о «перестройке-2» заговорили. Но это ли не доказательство перемен куда более серьезных, чем те, что мы ожидали в государстве своем?

Перемен во всем мире!

Был недавно на Карповке, у Иоанна Кронштадтского. Есть там такая матушка Лариса — активистка из прихожан, всегда она на месте своем, встречает паломников, когда бы ни пришел. Так вот, усадила она меня на лавку и говорит: мы живем во времена Апокалипсиса.

Сто лет осталось. Ну и давай мне про печати снятые, да про «чашу гнева» в Мексиканском заливе пролитую рассказывать. Смеетесь? Ну да, не раз это все уже было в истории, конца света ждем регулярно, как получки с авансом. Но на этот раз я и сам был готов чему угодно поверить, потому что далее жить стране, как живем — невозможно!

Но нет ни одной политической силы, что была бы на стороне нашего народа. Что правые, что левые, что согласные, что несогласные, что партии власти — у всех одна программа — воровать дальше и разбавить русских мигрантами до такой степени, чтобы перестали быть угрозой — тем самым слоном, который, по Дмитрию Галковскому, перевернется один раз во сне, да и заспит своей тушей всю эту разноплеменную рать, что к нам в Россию через открытые границы миллионами гонят!

— Иванов откашлялся, посмотрел строго в прищуренные недоверчиво глаза товарищей и вопросил сурово:
— А вы что же, братцы, думали, что я вам сейчас очередной проект «Россия» излагать буду конспективно? Ты-то Саня, прекрасно знаешь, «патриот» наш Миша Леонтьев, да и Максим Соколов и много кто еще, — в латышском Народном фронте журналистскую и политическую карьеру свою начинали. Вот и

верь

им! Не замешанных в темных перестроечных делишках у власти сейчас никого нет. И, что самое смешное — в оппозиции тоже!
— Так ведь и народу, по большому счету, на все насрать, так же как и в 91-м, — жестко, совсем уж в снайперскую щелочку прикрыл глаза майор.

— Ха-ха-ха! — отчетливо произнес Петров. Не мы ли с тобой, Александр Алишерович, на палубе «Петербурга» клялись ни во что не вмешиваться и жить частной жизнью, только для семьи и для себя? Чем мы лучше?
— А ничем! — легко согласился Саня, метнувшись поливать маринадом и переворачивать чуть не подгоревший было за разговорами шашлык.

— Так вот, позвольте, я закончу свой краткий спич, — Иванов поискал глазами банку из под кофе, в качестве пепельниц у него много их расставлено было по всему саду. Нашел, бросил туда начинавший жечь пальцы окурок и продолжил: — Ничего нового предложить не могу.

То же самое говорил в перестройку, то же самое твердил, уезжая, русским, оставшимся в Латвии, то же самое сейчас повторю. От себя не убежишь! Кому суждено быть воином — воюй. Каждый на своем участке фронта, куда тебя судьба определила. А кому суждено быть монахом — молись.

А кому деньги зарабатывать, дома строить, торговать — торгуй. Только — по совести. А предвидеть предначертания Божии, то стратегия не наша. И не господ Путина с Медведевым, и уж не Обамы с королевой Английской, тем более. Сколько раз рассыпались планы эти — уничтожить Россию и нас, русских, вместе с ней?

И на этот раз рассыпятся. А потому, нет у меня рецептов, кроме одного. Оступился, поднимись и иди дальше до самого конца. Делай каждый на своем месте порученное тебе дело. А дня и часа своего не знает никто, кроме Бога. Толян это понимал крепко. И погиб совсем не зря.

Может быть, для того, чтобы не только Дашу, но и наши, ослепшие души спасти. И все мы туда заглянули. Не спрячешься от жизни, пока живой. А потому — как можешь, так и живи. Только по совести. Не оправдывайся бесчестием и бездействием властей. На себя смотри, а не в телевизор.

Не сокрушайся чужими грехами, крепче смотри за собой. И больше никакого другого рецепта нет у меня, — простого отставного политолога Иванова. Любите, детей растите, богатейте, коли получится. А я снова буду траву косить, да писать, да стену пробивать несокрушимую.

Вот и вся программа, пока не помрем. А там видно будет.
— Да, нового ты сказал немного, Поручик, — швырнул Анчаров далеко за забор, в кусты погасший окурок сигары.
— Так что же, одной ногой из могилы на этот свет встал и все по-старому? — разочарованно вопросил Петров.

— А ты бы не вставал! Глядишь и Люся с Толиком с тобой рядом скоро бы очутились тогда, куда как хорошо! — набычился Иванов.
— Эй, мужики, в конец офуели? — ловко вклинился между Ивановым и схватившим его за грудки Петровым майор.
Андрей Николаевич пришел в себя, отпустил скользкие от пота голые плечи Иванова, оставив на них вдавленные белые пятна своих крепких, как тиски, пальцев.

А Валерий Алексеевич поднял голову, которой уже собирался боднуть Петрова прямо в курносое гладкое лицо.
— Эх, Андрюша, Саня. Нашли вы в России то, что хотели? Возвращаясь домой из Эстонии, из Латвии, транзитом через Тирасполь. Нашли Родину? Ведь не от того сердце болит, что плохо нам здесь оказалось,

дома

, или трудно чересчур! А от того, что еще

сильнее

полюбили мы нашу

матушку

. А сильнее любишь — переживаешь сильней, хочешь как лучше чтобы.
— А получается, как всегда! — припечатал майор. — Ладно, твоя правда, Поручик. Как бы там оно ни повернулось, а мы дома, наконец, и отступать больше и в самом деле некуда! И все, кто давно дома не был, кто мечтал о России, сидя не по своей воле по заграницам, всем нам хотелось Россию обрести лучшей, похорошевшей, справедливой, в конце концов!

Умом знали, что так не будет, помнишь ведь, Валера, что творилось в Тюмени, когда отряд наш туда перебросили после августа из Риги? Ведь с ума сошел в перестроечном раже народ, да с такой Россией, как ельцинская, казалось, воевать надо, почище, чем с латышами!

От того и бросились в Приднестровье, и ты ведь с нами там был сперва!
Майор помолчал, подумал. И подытожил:
— А лучше, чем Россия, все равно нигде больше места нет. Пусть меня чуть не убили в очередной раз, так ведь не только в России меня убивали, а Поручик?

Глафира, последняя моя любовь, ЛюДаша, вы с Петровым, Кирилл злополучный, Катерина да Машенька, мальчонка твой, Андрюша, — зятёк мой будущий. Столько всего еще у нас впереди! А позади один кризис среднего возраста!
— Я не жалею, Валера, — взвешенно и твердо сказал Петров.

— Я ни о чем не жалею. Точно так же в авиационной катастрофе мог погибнуть тысячу раз и живя в Эстонии. На каких бортах летали, ты же знаешь, лодки дырявые, а не борта. Я в России Люсю нашел! У меня сын родился. У меня все есть, что надо для жизни. Меня Богородица вымолила у Господа, домой вернула.

Значит, где у меня дом? Здесь. В России. А все остальное. Ты прав, Иванов, будет приказ, тогда и будем выполнять. Встанет задача, тогда и решать будем. А просто плакать, хоронить Россию — не боярское это дело. Ну а если уж самому жить не хочется — устал или разочаровался или мало тебе того, что есть, или зависть и злоба одолели, так Россия здесь ни при чём.

Тогда нигде на земле счастлив не будешь. Ни в Москве, ни в Мельбурне, ни в Лондоне, ни в Таллине, ни в Риге.
— Готово! Валера, командуй всем за стол садиться, — засуетился вдруг Саня у мангала, собирая с него шампуры, унизанные сочным, шипящим от жара, хорошо прожаренным мясом.

Оцените статью
Adblock
detector